— Значит, пес ни за кого не мстил?

— Возможно, мы сами все напридумывали. Неизвестно еще, деревенская ли это собака. Может быть, это бродячий пес, в горах их тьма. В поселке и людям-то жрать было нечего, какие уж тут собаки. Видели мы там хоть одну собачью будку?

— Но как же все-таки быть с орудием убийства? Топор самый обычный, крестьянский. Неужели преступник сначала прихватил в поселке топор, потом ушел в лес, прикончил пса и снова вернулся в долину — убивать людей? — недоумевал Китано.

— А кем доказано, что собаке размозжили голову этим же топором? — бешено сверкая глазами, рявкнул Сатакэ на новичка. За такую вот агрессивность его и прозвали «Чертакэ».

— Я не понимаю…

Обескураженный яростным напором знаменитого инспектора, Китано стушевался.

— В экспертизе сказано, что удар нанесен предметом того же типа, но откуда мы знаем, наш это топор или нет? Размозжить голову можно не только обухом топора, а, скажем, и дубиной, и металлической палкой, даже просто камнем, черт побери! А вдруг преступник напал на деревню, взбешенный тем, что его искусала собака?

— Но вы же сами сказали, что она бродячая…

— А он решил, что деревенская! Может, она и в самом деле деревенская, кто ее знает.

Китано молчал. Версия Сатакэ его не убедила, но он не находил аргументов опровергнуть ее. Во всяком случае, несмотря на всю свою шаткость, версия предполагала еще один возможный мотив, а это тоже был шаг вперед — ведь еще совсем недавно расследование топталось на месте.

— Его цапнула псина, отхватила ноготь, а он так разбушевался, что аж тринадцать человек порубал? — «Дед» покачал головой. Похоже, он хотел ободрить молодого инспектора.

— Дело, конечно, не в ногте, — огрызнулся Чертакэ. — Но укус мог повлечь за собой приступ буйного помешательства.

На совещании было решено вести расследование по следующим направлениям: